«Семь лет назад я жестоко убил свою любовницу.
Не знаю, можно ли считать соразмерным такому преступлению наказание, заключавшееся лишь в постоянном страхе полиции, но именно так проходили последние годы моей жизни. Вечная тревога усиливает апатию и мысли о том, что такой ужасный человек, как я, не имеет никакого права продолжать свое существование так долго. Под давлением двух противоположностей в моей голове – желаемого самоубийства и религиозного запрета на него – я и решил оставить свою историю, чтобы после моей смерти люди, прочитавшие ее, могли без колебаний перестать молиться за упокоение моей души. Я его не заслуживаю.
Этот дневник не является желанием напоследок оправдаться – мой грех реален и не может быть подвергнут сомнениям.
На самом деле, раньше, до этих мучительных лет, последовавших за свершением мной смертельного приговора, я никогда не замечал в себе такой веры в Христа (порой даже презирал ее слишком ярых последователей). Но, как оказалось, любой может измениться.
Мать подарила мне жизнь чуть раньше положенного срока, поэтому родители, опасаясь хворей у ребенка, как и многие другие в Дувре, похожие скорее на католических фанатиков, в надежде на помощь Всевышнего назвали меня Рафаэлем – «исцеленным Богом». Однако, несмотря на столь консервативное окружение, я хотел от будущего больше, чем пастырства.
Так, в возрасте немногим меньше двадцати, я впервые посетил Лондон. И пусть накопленных средств, полученных путем помощи соседям в ведении банковского учета в их небольших магазинчиках, было немного, привлекал масштаб: большой город – большие возможности. При поиске заработка подростковый максимализм заставлял мою кровь вскипать, а голову работать в троекратном режиме.
Не буду скрывать – я великолепный математик. Поэтому поначалу я хватался за лавочки и заправки, нуждающиеся в бухгалтере, но не имеющие возможности нанять более опытного специалиста, чем я, юноша, пытающийся построить своё будущее без чужой помощи.
Жил я небогато: снимал квартиру на самом краю Лондона у какой-то старушки. Но даже затхлость скромного личного пространства, бедность, лишающая порой плотных обедов, и сложности на работе никогда не мешали мне продолжать видеть цели и упорно идти к ним, ни за что не сдаваясь.
Оглядываясь назад, я понимаю, что именно умение шагать вперёд, гордо подняв голову, не стесняясь своего бедственного положения, так зацепило мистера Кеннета, ставшего впоследствии моим проводником в мир успехов (и грязи). Не знаю, может, именно в его статно очерченной костюмом фигуре был апофеоз всех молитв матери, отчаянно просившей у Бога для меня счастливого будущего. Факт остается фактом – однажды, заметив меня, сосредоточенно ведущего расчеты на заправке, в момент, когда мой (уже бывший) хозяин на пару минут покинул стойку, он предложил никому не известному на тот момент Рафаэлю рабочее место.
Казавшиеся далекими и несбыточными мечты становились все ближе и реальней. Уильям Кеннет, будучи сотрудником еще существующей железнодорожной компании «Железная дорога Лондона, Мидленда и Шотландии» (LMS), в 1925 году занимался набором и рекомендациями нового персонала. Никто не мог представить, насколько масштабной в будущем станет корпорация, поэтому работников отбирали не по состоянию и уже достигнутому успеху, а по личным качествам – целеустремленности и готовности бороться за идеи компании.
Участки, выделенные под мой контроль, не были большими, однако ощущения, которые я испытал при получении первой зарплаты (превышающей предыдущую почти в три раза), окончательно прояснили: это начало новой жизни.
Путь офисного рабочего, как могло показаться со стороны, не был легким. Но должность в LMS, скоро ставшей крупнейшим коммерческим предприятием в Британской империи и вторым по величине работодателем в Соединённом Королевстве, была престижной и высокооплачиваемой.
К 1938 году, когда общая протяженность наших дорог составляла уже более шести тысяч миль, меня несколько раз повысили, видя упорство и точность расчетов. Ни единый пенни, сверх официально положенных, не отягощал мои карманы и совесть.
В конце концов я стал главным бухгалтером компании. Невероятная молодость (на тот момент мне лишь слегка перевалило за тридцать пять) для такой должности притягивала как зависть со стороны коллег, так и хорошие связи. Уильям же стал моим другом и старшим наставником, помогающим во всем. Казалось, что во мне, человеке, полностью разделяющем и поддерживающем его взгляды на жизнь и политику, Кеннет видит преемника. Но по-настоящему переплела наши судьбы помолвка, а после и свадьба с его дочерью Корой, невероятно теплой и доброй девушкой.
Не знаю, специально ли все подстроил ее отец, уверенный в моей благонадежности, или это была очередная случайность, однако, заметив однажды Кору, сидящую в кофейне неподалеку от главного офиса компании, я уже не мог остановиться – спонтанно заглянул в заведение и, с небывалой ранее смелостью, завел ни к чему не обязывающий разговор. Но внутри бушевали противоречия: от всепоглощающего желания обладать ею до острого ощущения хрупкости и уязвимости нежного тела, словно принадлежавшего тонкой, фарфоровой японской кукле.
Выяснилось, что в тот день она ждала отца, который, на мое счастье, задержался с коллегами. Я оставил ее, надеясь, что эта встреча не будет последней, и только после свадьбы осознал, что никогда не был и не смогу стать настоящим семейным человеком.
Думаю, что избыток подробностей лишь затянет мою исповедь, ведь кто бы сейчас ни читал эти строки, и так знает о моем предательстве. Вспоминая год, проведенный с Корой – все еще удивительной, хоть и не такой уж молодой женщиной – в одном доме, я не могу найти в душе чувство раскаяния. Небеса, как я низок! Ведь, даже осознавая безразличие, становящееся все большим, словно сходящая с горы лавина, не чувствую к жене ровным счётом ничего! Мне безумно жаль ту юную и цветущую девушку, которой была когда-то Кора, за то, что поддалась искушению и все же вышла за меня. Однако за холодность, которая со временем стала единственным «подарком» на ее любимые праздники, я так и не научился испытывать вину. Размеренная и степенная семейная жизнь быстро наскучила, а необходимость поддерживать хотя бы сносные отношения с женой ради сохранения авторитета перед ее отцом заставляла меня задерживаться наедине с учетами все дольше и дольше.
Именно тогда, в очередной раз пересматривая документы, я, Рафаэль Луин, обнаружил крохотную лазейку в регламенте.
Дело в том, что, хоть основным делом компании и были пассажирские и грузовые транзиты, косвенно, при закупке угля, LMS обеспечивала около двадцати тысяч шахтеров. За расходами при перекупе товара следил крайне ограниченный круг лиц (небывалая оплошность для корпорации!) – лишь главный бухгалтер, финансист и их помощники.
Приоритетными перевозками для LMS уголь никогда не был, потому что на нем специализировались остальные три участника «Большой четверки» Англии. Поэтому, ставя пассажирские составы приоритетнее грузовых, приобретенных еще до объединения компаний в слаженный механизм, на вторые практически закрывали глаза. Работа с угольными тяжеловесами не приносила большого коммерческого дохода, поэтому мне было совсем не сложно убедить финансиста в бесполезности пристальной слежки за тратами на шахты. Позже, воспользовавшись этой ситуацией, я немного завысил цену на уголь в документах. И хотя в краткосрочной перспективе это приносило минимальный доход, терпение и накопление позволили получить дополнительные, пусть и небольшие, средства без каких-либо последствий.
Похоже, жизнь в роскоши развращает, поскольку иначе я не могу найти объяснения тому, почему человек, ранее довольствующийся скромной жизнью и бывший вполне счастливым, теперь испытывал всё возрастающую, ненасытную потребность в оглушающем звоне сталкивающихся в кармане пенни. О, что это был за звук! Мне хотелось всё больше и больше, и это стало началом конца.
В сентябре 1940 года, когда лондонцы уже устали от непрекращающихся воздушных тревог, на столицу посыпался огонь. Люди, вернувшиеся из эвакуации ранее и думавшие, что Германия не настроена разрушить Британию, теряли родных и дома в результате бомбардировок. Началось самое кровавое и разрушительное время – «Лондонский блиц». Гитлеровские самолеты буквально лишали англичан сна. Газеты и радио превратились в сплошную военную хронику. Никто не понимал, что делать дальше.
К моим грехам добавилось использование общей паники для увеличения получаемых незаконно сумм, ведь железнодорожная промышленность продолжала крепко и уверенно держаться на плаву. Кроме того, я встретил Её!
Кора, привыкшая к задержкам и переработкам в офисе (пусть и не привыкшая к ним окончательно), не знала, что я стал проводить время с другой. Софи не была наивным ребенком. Она осознавала риски, преследовавшие ее от связи с изменщиком, но ничего не говорила и не предпринимала. Ее жизнь, полная разочарований и груза ответственности из-за желания быть самостоятельной и развивать карьеру, не опираясь на «мужа-защитника», была тяжела.
Она единственная меня понимала и поддерживала: не как цветок, но как сталь – твердо и надежно. Мы были одинаково одиноки друг без друга. По закону я не являлся для нее мужем, но это было только к лучшему: наша связь была скреплена одним лишь разумом, а оттого – искренна и прочна. Софи была умна и обаятельна. Она всегда внимательно следила за новостями и событиями, происходящими в стране, с упоением вчитывалась в научные колонки газет, любила размышлять о будущем, полном технологического прогресса и мирного неба.
Со временем Софи заменила мне воздух, а ее свежий взгляд привнёс ясность в спутавшиеся мысли. Возможно, именно знаний и личной позиции мне не хватало в Коре, когда, приходя домой, я видел лишь её бессмысленную лёгкую улыбку.
Я начал оставаться у любимой на ночь. Постепенно осознал, что правильным решением было бы развестись с супругой и жениться на Софи. Но этому мешал страх потерять тайну, некую опору (как уже произошло однажды с Корой), остаться лишь с красивой картинкой без души и разума. Ложь сплелась с моим сердцем, начала дышать мне в затылок и шептать ужасные вещи.
Наверное, я слишком подвергся влиянию собственных мыслей, которые каждый день заставляли представлять, как плачет измученная моими секретами Кора, как отворачивается от меня Софи, раскрывшая мошенничество и взяточничество в компании – единственное, что я от нее утаивал. Но сильнее всего меня пугало тюремное заключение – неизбежный итог моих махинаций. Эти страхи заставляли меня надежнее скрывать записи тайных расчетов – свидетельство моей привычки к скрупулезному структурированию каждого шага и действия. Будто пытаясь спастись от теней, я с трясущимися руками начал прятать даже обычные вещи. Покой покинул мою жизнь.
С Софи в периоды некоего помутнения рассудка мы виделись нечасто, однако практически все документы находились в ее квартире. Раньше в этом проблемы я не видел, но всепоглощающая тревога разучила доверять людям, поэтому теперь на ящике стола висел стальной замок. Повернуть назад я уже не мог, с каждым днем все больше скатываясь в бездну. Паранойя пожирала мои душу и сердце.
К началу 1941 года все устали от войны. Призвать в армию, однако, меня не могли: у меня была бронь, как у сотрудника одного из важнейших в военное время предприятий. Трудно вспоминать тот поистине мрачный период в жизни каждого. Хотя я даже желаю прочувствовать его заново. Понять, что всё не было настолько отвратительно, убедить себя из прошлого сжечь все документы. И, наконец, признаться Коре – размотать тот клубок страхов и… предотвратить смерть Софи.
Это случилось в апреле 1941-го. В ту ночь впервые за долгое время я остался у нее. После длинного разговора о «плохом предчувствии» Софи уснула. Я смотрел на ее немного трепещущие во сне ресницы и слушал мерное дыхание в необычайно тихой для войны ночи.
Сомнения переполняли мысли, когда я медленно и осторожно поднялся с кровати. Неожиданно подумалось о том, как должно быть одиноко брошенной в одиночестве Коре в это безмолвное, но полное напряжения время.
Но когда мгновением позже я вглядывался в потрёпанные страницы учетной книги, которую достал из ящика стола, меня переполняли лишь мысли о деньгах. Казалось, сам мир, сам Гитлер дарует мне возможность награбить побольше и скрыться подальше. Я был уверен: такой шанс невозможно упустить.
Я больше не вспоминал о Коре и ее отце, недавно погибшем от одной из бомб; о Боге, верой в которого до сих пор были пропитаны все письма из дома; о собственной совести, покрытой грязью и пылью, забытой из ненадобности.
Помутившийся разум перестал отличать кошмар от реальности, руки безостановочно дрожали. Красные от перенапряжения глаза словно высохли, давно забыв, когда отдыхали по-настоящему. Звук очередного взрыва не достал до меня, пребывающего в этом полубредовом состоянии. Практически утонув в своих мыслях, я не услышал встревоженные шаги Софи.
У нас была давняя договорённость: в комнате, ставшей со временем моим кабинетом, во время работы могу находиться только я. Но тревожная ситуация на улице заставила её впервые нарушить прежние правила и подойти ко мне, попытаться спрятаться вместе.
Сидя спиной к двери, я не мог видеть мою Софи, и, погруженный в муки разума, я, хотя до сих пор могу с необычайной чёткостью представить в голове ее облик, тогда, к сожалению, не узнал её нежные пальцы, прикоснувшиеся к моему плечу.
Без малейших сомнений я сжал в ладони лежащий на столе нож для резки бумаги и с размаху ударил незваного гостя куда-то около головы. Руки оказались быстрее сознания, а страх – сильнее разума. Мой удар не мгновенно лишил её жизни. Наоборот, невинная девушка была вынуждена смотреть прямо в лицо внезапному убийце, который до неожиданности ловко перерезал ей шею. Кровь, вытекающая из поврежденной артерии, будто бы впитывалась в мою кожу. Надеюсь, что мои сухие пальцы до сих пор помнят тепло этих капель. Я смотрел в серые глаза любимой, медленно осознавая, что натворил. Мне хотелось в тот же миг тем же способом лишить жизни и себя, но чуть дёрнувшийся от предсмертной агонии слабый локоток меня остановил. Сжавшиеся в немом осуждении губы Софи прояснили мне, что мгновенное наказание – слишком бесчеловечно по отношению к её жертве.
Только после моего обещания продолжить существование, её веки смогли закрыться, а душа – упокоиться.
Я вернулся к Коре и прекратил воровство – без Софи даже это уже не имело смысла. Её признали погибшей во время воздушной атаки, поэтому официальному наказанию меня так и не подвергли.
10 мая 1941 года «Лондонский блиц» закончился, и я ещё жил.
8 мая 1945 года Уинстон Черчилль поздравил Лондон с победой над фашизмом, а я ещё жил.
21 июля 1945 года в Борн-Энде произошла крупная железнодорожная катастрофа, а я ещё жил.
21 июля 1947 года Кора, будучи пассажиром скоростного поезда, сошедшего с рельсов в Уорикшире, погибла, а я ещё жил.
В 1948 году пострадавшая от войны LMS была национализирована и стала частью «Британских железных дорог», но я все ещё живу.
После смерти Коры у меня оставалась хотя бы работа, но после подчинения компании государству и частичного роспуска старого персонала Лондону больше не был нужен Рафаэль Луин.
Родители ждали дома, я вернулся. Но спустя семь лет после гибели Софи окончательно понимаю: больше так жить, а точнее существовать я не могу. Вместе с ней я убил смысл и свой шанс на счастливое будущее.
Сегодня, 29 августа 1948 года, я хочу поставить точку: как в своей судьбе, так и в этих записях.
С надеждой на великое будущее Англии, Рафаэль.
P.S. Как прекрасны белые скалы Дувра…»
